Город задохнулся — не от дыма и не от смога, а от невидимой, липкой тишины, в которой поселилась болезнь. Она расползлась по улицам, по лестничным клеткам, по холодным поручням автобусов, и теперь жила в палатах, под простынями, в ритме сбивчивого дыхания.
Андрей Ермолов вместе с коллегами держал оборону, словно гарнизон в осаждённой крепости. Они работали без смен, без сна, без ощущения времени. Сутки сплавлялись в один вязкий ком. Свет ламп не гас. Мониторы пищали. Коридоры пахли антисептиком и страхом.
Но эпидемия не отступала. Она только крепла, становилась изощрённее, будто испытывала врачей на прочность. В приёмное отделение ввозили всё больше пациентов — тяжёлых, бледных, с мутным взглядом. А затем начали падать и сами доктора. Один за другим. Сначала кашель. Потом температура. Потом — туман в глазах.
Никто не уходил. Никто не позволял себе слабости. Они оставались в стенах больницы, словно в замкнутом мире, где за пределами больше ничего не существовало. Их движения становились механическими, точными, безэмоциональными. Руки — инструменты. Голоса — команды. Лица — маски. Они чувствовали, как внутри что-то стирается, стирается до блеска, до пустоты. Человечность заменялась функцией.
И только Ермолов почему-то не заболевал.
Он работал среди заражённых, касался их, слушал их дыхание, принимал их боль — и оставался на ногах. Словно эпидемия его не замечала. Или берегла. Или ждала.
А потом слегла Алла.
Её состояние ухудшалось стремительно, будто кто-то резко повернул невидимый рычаг. Аппараты фиксировали тревожные цифры, коллеги переглядывались, но молчали. Она была на грани — тонкая линия жизни дрожала, как нитка на ветру.
И именно в этот момент Андрей сдался.
Не телом — сначала внутри. Что-то надломилось. Его неприкосновенность оказалась иллюзией. Болезнь ударила внезапно и точно, как выстрел в упор. Она добралась до мозга, растеклась по сознанию, спутала мысли, стерла ориентиры.
Числа на мониторах больше ничего не значили. Календарь исчез.
Какой сегодня день? Утро ли это? Ночь?
Он смотрел на часы и не понимал, что видит. Он держал в руках историю болезни и не мог вспомнить, чья она. Мир распадался на фрагменты — звуки без смысла, лица без имён, время без направления.
Эпидемия, наконец, получила его.
И теперь он — не защитник, не опора, не последний стойкий.
Теперь он — ещё один человек, потерявшийся в собственном сознании, среди белых стен, где раньше спасал других.
6.3
