Крым, 1968 год.
Южный берег, солнце золотит камни, море тихо вздыхает — и небольшая компания высокопоставленных отдыхающих решает устроить себе ленивый, почти безмятежный пикник. Член ЦК КПСС с супругой, его помощник, московская семейная пара, известный столичный писатель — все они сходят на песок словно на частный курортный алтарь. Шум волн, лёгкое вино, закуски, беззаботные разговоры.
И вдруг — тишина, обрушенная как выстрел.
Они падают на песок, будто невидимая рука выключила весь мир разом. Мгновенное, острое отравление. Паника. Один из отдыхающих начинает задыхаться. Женщина умирает — слишком быстро, слишком нелепо для простой случайности.
Официально — трагедия. Несчастный случай. Жертва обстоятельств.
Но местный участковый Савченко смотрит на сцену иначе. Чутьё, обострённое годами провинциальной службы, говорит ему: здесь что-то не так. Он начинает расследование, хотя никто из присутствующих — особенно «важные товарищи» — его серьёзно не воспринимает. Но Савченко уже чувствует: свидетели лгут, а в их словах больше дыма, чем над костром этого пикника.
Всё повторяется — другой день, другое описание той же трагедии:
Санаторий для партийной элиты, идеальные декорации для «идеального убийства». Компания отправляется на катере в укромную бухту, где море звучит тише, чем советские секреты. Пикник. Смех. Тосты. И вновь — все разом валятся на песок, словно их скосила неведомая команда «Стоп!».
Умереть могли все — значит, неясно, на кого именно была направлена рука убийцы. Нет объекта преступления — нет и очевидного мотива. К месту приглашают следственную группу областного КГБ; люди в кожаных портфелях и с отточенными взглядами. Савченко подключают почти формально — «для порядка». Чекисты не уделяют ему внимания. Они считают его провинциальным милиционером с ограниченными возможностями.
Но именно это — их главная ошибка.
Савченко продолжает копать, и вскоре становится ясно: в этой истории нет невиновных. Слишком много тайн прячут те, кто клялся жить «как в светлом будущем», и слишком многое связывает отдыхающих с прошлым, о котором никто не намерен говорить вслух.
6.3
